Журнал Современного Интеллектуального Права
Журнал Современного Интеллектуального Права

По направлению к восстановлению: компенсация за нарушение исключительного права в доктрине, правовых позициях Конституционного Суда и правоприменении

Вольфсон В.Л.
кандидат юридических наук, доцент кафедры правоведения СЗИУ РАНХиГС
16 июня 2021
 
 
"Журнал Суда по интеллектуальным правам", № 2 (32), июнь 2021 г., с. 70-102

Использованы следующие сокращения: ААС — арбитражный апелляционный суд; АО — Апелляционное определение; АС — Арбитражный суд; ВС, ВС РФ — Верховный Суд Российской Федерации; ГК — Гражданский кодекс Российской Федерации; КС, КС РФ, Суд — Конституционный Суд Российской Федерации; Постановление № 5/29 — совместное постановление Пленумов ВС РФ и ВАС РФ от 26 марта 2009 г. № 5/29 «О некоторых вопросах, возникших в связи с введением в действие ч. 4 ГК РФ»; Постановление № 10 — Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 апреля 2019 г. № 10 «О применении части четвертой Гражданского кодекса РФ»; Постановление № 28-П — Постановление Конституционного Суда РФ от 13 декабря 2016 г. № 28-П «По делу о проверке конституционности подп. 1 ст. 1301, подп. 1 ст. 1311 и подп. 1 п. 4 ст. 1515 Гражданского кодекса РФ в связи с запросами Арбитражного суда Алтайского края»; Постановление № 28-П — Постановление Конституционного Суда РФ от 24 июля 2020 г. № 40-П «По делу о проверке конституционности подпункта 2 пункта 4 статьи 1515 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с запросом Пятнадцатого арбитражного апелляционного суда»; СИП — Суд по интеллектуальным правам; СКЭС — Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации; ФКЗ — Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»; ФЗ-35 — Федеральный закон «О внесении изменений в части первую, вторую и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации" от 12 марта 2014 г. № 35-ФЗ.

 

Введение

Правовая природа компенсаций как способа защиты нарушенного гражданского права и, в частности, исключительного права на интеллектуальную собственность, особенно в соотношении с понятийно и практически соседствующей с ней мерой защиты в виде возмещения убытков, и столь же неизбежно граничащей с ней темой злоупотребления правом, образует достойную тему для цивилистической дискуссии. Как обычно и бывает в правоведении, данная проблема обратила на себя внимание науки в том числе ввиду отсутствия ответа в законодательстве на лежащий в ее основе вопрос и порождаемой этим неизбежной неоднородностью практики. Такое положение дел наиболее заметно в области защиты исключительных прав, где компенсация применяется особенно часто в силу природы самих этих прав — простота их нарушения и сложность оценки вреда, причинённого правообладателю нарушением, затрудняет определение его объёма. Что же касается других предусмотренных законодательством оснований для компенсации, связанных с причинением вреда неправомерными действиями1, то они немногочисленны и, за исключением причинения морального вреда, далеко не столь распространены практически2. В прикладном виде эта теоретическая проблема проявляется в сложностях с определением соразмерности взыскиваемых компенсаций последствиям нарушения, причём отсутствие корреляции даёт о себе знать при выходе из границ санкционной симметрии и в ту, и в другую сторону3. О том, какое значение имеет для оборота отсутствие ответа на вопрос о природе компенсаций в действующем праве, свидетельствует двукратное обращение к ней высших судебных органов по гражданским делам и экономическим спорам в пленумных постановлениях, а также, что ещё красноречивее, двукратное принятие по этой проблеме «итоговых решений» (в соответствии с терминологией ст. 71 ФКЗ) в ходе конституционного судопроизводства, что само по себе выглядит неординарно для конституционно-правовых толкований отраслевой проблемы права. В свою очередь, несмотря на то, что большие посылки, на которые опиралась дедукция во всех четырёх постановлениях, могли быть имплицитными, а выводы силлогизмов должны были ограничиваться разъяснениями по применению норм права (в случае высших судов по рассмотрению споров) и оценками проверяемых положений в рамках предмета обращения заявителя (в случае конституционного нормоконтроля — ст. 74 ФКЗ), очевидно, что эти посылки опирались на доктринальные подходы и фактом их использования оказывают на них взаимообразное влияние. Кроме того, одно то, что после таких разъяснений всякий раз переопределяется правовой режим компенсаций (в неизбывном соотношении с возмещением) является самостоятельным толчком к академической дискуссии, но, возможно, и демонстрацией неудовлетворительности регулирования.

В этой работе излагается свой взгляд на проблему правовой природы компенсаций за нарушение исключительного права как с теоретического угла зрения, так и в семантике правового режима (с учётом его возможного понимания судами в русле Постановления № 10), возникшего после принятия КС обоих постановлений, без разделения этих фундаментальных для любого правового исследования предметов, а в намеченном выше системном выражении, свидетельствующем об их изначальной взаимозависимости. Поэтому начнём с изложения правового режима, а точнее, обозначим его контур, внутри которого нам видимся вакуум с двумя гипотезами его преодоления. Затем перейдём к доктринальному освещению проблемы, в продолжение которого автор рискнёт высказать свои идеи о природе компенсаций. Следующая наша тема — меры по примирению вытекающих из действующего права противоречивых предположений применительно к теоретической проблеме, предпринятые законодателем и КС для того, чтобы разрешить проблему прикладную — противодействия заведомой несоразмерности при взыскании компенсаций. Мы внимательно оценим последствия этих мер — в том числе будет исследована позднейшая судебная практика, отражающая восприятие судами обоих Постановлений КС. После этого будут прокомментированы интересующие нас разъяснения Постановления № 10 — оно появилось в период времени между Постановлениями КС, но те было бы нежелательно рассматривать по отдельности — как ввиду необходимости видеть развитие и уточнение силы представленных в них правовых позиций, так и ввиду единства угла зрения на эти позиции в нашем исследовании. Завершат работу итоговые доводы автора в поддержку его воззрений и предложения по изменениям в законодательстве.

 

§ 1. Правовая природа компенсаций в lex lata: вакуум с оговорками

Прежде всего, для целей этого исследования стоит заметить, что все упомянутые в законе требования компенсаций, если они возникают в связи с причинением вреда неправомерными действиями, подпадают с оговоренными ниже изъятиями под режим деликтного права, то есть не только возникают в результате деликта в доктринальном смысле, но и подчиняются положениям гл. 59 ГК, на что неоднократно обращалось внимание в литературе [10; 20, 42; 14,17]. Данный вывод следует, на наш взгляд, во-первых, из положений абз. 3 п. 1 ст. 1064, допускающей установление законом или договором, регулирующими деликтное правоотношение, обязанности выплаты потерпевшему компенсации сверх возмещения вреда. И важным для нас здесь является не диспозиция нормы, не как таковое указание на то, что компенсация может взыскиваться сверх возмещения, а отнесение её гипотезы к предмету регулирования средствами деликтного права, т.е. определение правовых начал компенсации положениями гл. 59. Эта идея образует одну из посылок, имплицитно присутствующую в ratio decidendi Постановления № 28-П: при обосновании в мотивировочной части (абз. 5 п. 3.1.) допустимости взыскания компенсаций сверх размера возмещения, Суд, аргументируя тезис о совместимости такой меры защиты с началами гражданского законодательства, ссылается, в частности, на ту же норму (на абз. 3 п. 1 ст. 1064). Кроме того, следует обратить внимание на то, что сама гл. 59 названа «Обязательства вследствие причинения вреда» (а не по его возмещению), а потому тот факт, что обсуждаемая норма содержится в разделе этой главы, названном «Общие положения о возмещении вреда» (§ 1), должен пониматься не исходя из предположения о том, что законодатель отождествил возмещение вреда с любыми обязательствами вследствие его причинения, что вело бы к ошибочному представлению, будто компенсация в российском праве не является мерой защиты, применяемой к причинению вреда, а, напротив, как указание на то, что компенсация является одной из применяемых вследствие такого правонарушения мер защиты, которые не сводимы к одному лишь возмещению. Во-вторых, вывод о распространении на правовой режим компенсаций деликтного права подтверждается также включением в гл. 59 раздела, в котором устанавливаются условия взыскания и правила определения размера компенсации морального вреда. И здесь уже дело не только в том, что способ защиты права, явно отличный от возмещения вреда, включён в главу, содержащую регулирование деликтных отношений, но ещё и в том, что положения о компенсации морального вреда, как способе защиты права, предусмотрены в предшествующих по расположению общих нормах ГК, что делает ненужным указание на специальные случаи компенсации этого вреда4, однако не пресекает необходимости в нормах, в которых бы раскрывался легальный режим возникающего вследствие причинения такого вреда деликтного обязательства.

Между двумя видами деликтных обязательств — по возмещению вреда и по его компенсации — есть и общность, вытекающая из родового единства обязательства, есть и различия, которые будут раскрыты ниже. Пока же отметим, что из родовой и легальной принадлежности обязанности выплаты компенсаций к деликтным обязательствам вытекают последствия, которые, возможно, недооцениваются. Например, презумпция вины нарушителя — в случаях, когда она является условием ответственности (п. 2 ст. 1064)5, правила об учёте вины и имущественного положения потерпевшей стороны (ст. 1083), субсидиарная ответственность за действия частично-дееспособного деликвента (п. 2 ст. 1074)6.

На вопрос о том, может ли пониматься обязанность выплаты компенсации как обязательство из неосновательного обогащения, как из доктрины [45,234], так и положений действующего права (ст. 1103) следует отрицательный ответ: постольку поскольку имеются все условия деликтного обязательства, оно имеет преимущество в конкуренции с обязательством кондикционным; если же причинение вреда не порождает деликтное обязательство или же возмещение вреда им не охватывается (если вред причинён правомерным действием), то потерпевшее лицо вправе заявить требование из неосновательного обогащения — вместо деликтного или субсидиарно по отношению к нему.

В целях последовательности изложения в этой статье нельзя обойти положения ГК о компенсации за нарушение исключительного права. Для экономии внимания читателей ограничимся констатацией того, что соответствующие положения содержатся в п. 3 ст. 1252 ГК, которая определяет для этого вида ответственности правонаделительный режим — санкция применима в предусмотренных ГК случаях, каковые установлены в ст. 1301, 1311, 1406.1, 1515, 1537; компенсации при этом различаются по способу определения объёма — в твёрдой сумме по усмотрению суда, в двукратном размере стоимости права и двукратном размере стоимости экземпляра и товара. Как уже говорилось, прямых свидетельств того, из какой природы компенсаций исходит российское право, de lege lata не существует, но есть два косвенных — причём столь же неявных по смыслу, сколь и явно противоречащих друг другу. Во-первых, в ч. IV ГК не вошло содержавшееся в ст. 49 Закона РФ от 09 июля1993 № 5351-1 «Об авторском праве и смежных правах» (в ред. 2004 г.)7 правило о независимости компенсаций от наличия у правообладателя убытков. При историческом толковании, то есть помещении прежнего и действующего правовых режимов в общее смысловое поле, отсутствие такой нормы в действующем тексте ГК читается как квалифицированное умолчание — т.е. как указание на то, что компенсация не может не зависеть от наличия убытков, или во всяком случае имеет восстановительную природу. Во-вторых, есть установленный в абз. 3 п. 3 ст. 1252 неснижаемый (исходя из текста этой нормы) предел компенсации. Таким образом, признаётся возможность взыскания компенсаций и при полном отсутствии негативных последствий на стороне истца и какого-либо обогащения на стороне ответчика: это значит, что российское право признаёт штраф, во всяком случае как компонент в ответственности за нарушение исключительного права. И хотя это соображение не создаёт легальных поводов рассматривать существование правила минимального размера, особенно в свете приведённого выше исторического толкования, как предписание судам исходить из штрафной природы компенсаций при заявлении их в большем размере, оно лишает убедительности и утверждение, что действующее право в целом исходит из восстановительного предназначения рассматриваемой меры ответственности.

Высказаны разные мнения о том, подлежат ли компенсации взысканию лишь за нарушение исключительного права в отсутствие договора [12,7]8 либо также и при наличии договорных отношений [25,113]. Автор присоединяется к последней точки зрения, т. к. ничто иное не может следовать из п. 3 ст. 1237 ГК и из ст. 1254, и ничто в положениях п. 3 ст. 1252 не свидетельствует о том, что их применение ограничено недоговорными отношениями. Такой вывод сделан в п. 41 и 79 Постановления № 109; Постановление № 5/29 в п. 15 также допускало взыскание компенсаций за действие по использованию прав, не предусмотренное договором.

 

§ 2. Доктрина

В доктрине ведется давний спор о том, являются ли компенсации за нарушение исключительного права мерой восстановления утраченного блага или же штрафной санкцией. Этот спор имеет прямое отношение к разрешению практического вопроса о наличии коррелята при определении размера присуждения, в том числе и при взыскании ниже минимального порога. Удовлетворение требования в самой малозначительной пропорции к заявленному объёму при отсутствии доказанных убытков на стороне истца вкупе с отсутствием доказательств дохода у ответчика будет означать признание за компенсацией штрафной природы. Но о том же самом понимании компенсации будет свидетельствовать и решение, которым требования правообладателя о компенсации удовлетворяются и в несоразмерно малом объёме по сравнению с причинёнными убытками, что тоже далеко не редкость [21,136].

Обычно в трудах по теме указывают на то, что мнения учёных отводят им самим место среди либо сторонников «восстановительного», либо «штрафного» подхода, хотя среди первых отмечают различия в воззрениях. Классификация теорий, затрудняется тем, что не все авторы указывают, являются ли их высказывания суждениями de lege lata или же также и de lege ferenda (принадлежность суждения к тому или другому классу может менять место его автора в этой классификации на противоположное). Далее, трудно было бы найти исследователя, который, признавая штрафной компонент в компенсациях, отрицал бы в них цель восстановления. Более того, иногда в обсуждаемой санкции усматривают самостоятельную природу, что создаёт и повод для придания таким суждениям значения самостоятельного направления в доктрине [21; 40; 44], однако по существу в них можно найти лишь констатацию штрафного компонента, в связи с чем подчёркивается двойственность или «гибридность» санкции, а также следы её происхождения в американских statutory damages [41], которые действительно сложно не заметить10, и даже в Соглашении TRIPS [44]. В любом случае, распределять исследователей по научным лагерям здесь не имеет смысла. Лучше выделить наиболее известные позиции, воздерживаясь от классификации.

Большинством учёных поддерживается «восстановительный» подход. А.П. Сергеев указывает на то, что компенсация является заимствованным из англо-американского права упрощённым способом возмещения убытков, в условиях, когда затруднено доказывание их конкретного размера [15,207-208; 25,115-116; 37,384]11. Близкое понимание института высказывал В.А. Хохлов («метод установления и взыскания убытков»), оговариваясь при этом, что «в компенсации имеется и незначительная карательная составляющая» [46]. По мнению О.Н. Садикова, споры о природе компенсации вызваны неверной терминологией, поскольку возмещаются имущественные потери, т.е. убытки [35,54-55]. А.К. Большова, Л.С. Симкин отмечают, что восстановительная миссия компенсации шире, чем возмещение убытков, охватывая также и деловую репутацию [1] и нематериальный вред12. Известны если не воззрения, то судебные акты, где компенсация была причислена к обязательствам из неосновательного обогащения13. Среди тех, кто видит в компенсациях способ имущественного восстановления14, есть учёные, которые указывают на их сходство или даже тождество с законной (зачетной) неустойкой [11; 12; 18; 43,38]. Например, Э.П. Гаврилов отмечает, что неустойка взыскивается при отсутствии убытков [12,6], полагая это свойством обсуждаемой санкции.

Учёные, которые усматривают штрафную (карательную) природу компенсаций в положениях действующего права, связывают её с существом правового регулирования [3;40]15, в отличие от автора этой работы, допускающего такой вывод лишь в виде косвенного эффекта легального неснижаемого минимума. При этом одни из них ограничиваются констатацией16, другие же усматриваемому ими положению дел высказывают одобрение17. Многие ссылаются на установленную возможность взимания компенсаций в размере двукратной стоимости права или контрафакта, полагая это проявлением штрафной (публично-правовой) природы санкции [3,116-117; 23,18; 9,255]. Среди тех, кто поддерживает мнение о целесообразности штрафного подхода, общей является убеждённость в том, что такой подход необходим ввиду сложностей расчёта убытков, причинённых нарушением исключительного права [9,250; 34; 24,24].

В научной литературе также находит поддержку двойственный подход к природе компенсации. Признание, наряду с восстановительными задачами, ещё и карательной функции компенсации как свойства её легального режима достаточно распространено [17; 26; 32; 33; 41], но здесь речь о суждениях de lege ferenda — c призывом соединить признание восстановительного характера компенсаций «с умеренно штрафным началом». Отрицание той или другой составляющих расценивается как крайности, приводящие к практическим затруднениям [21,142]. Но именно данная точка зрения нашла концептуальную поддержку в постановлениях КС, а также в одном из законопроектов. Было сделано предложение закрепить законодательно самостоятельность «оценочной» и штрафной компенсаций18.

Что касается доктринальных предпочтений правоприменителя, то несмотря на регулярное появление судебных актов, подобных приведённым выше, где отсутствие представлений о корреляции между размером компенсаций и последствий нарушения, в свою очередь будучи прямым следствием нерешённости теоретической проблемы, становилось причиной взыскания как явно завышенных, так и столь же несообразно заниженных сумм, можно указать на то, что суды тяготеют к восстановительной интерпретации обсуждаемой санкции19, при этом как в случае взыскания компенсации в твёрдой сумме, так и (впрочем, гораздо реже) рассчитанной в двукратном размере от стоимости контрафактных экземпляров или стоимости товарного знака20. Но не отрицать восстановительную природу компенсаций ещё не значит отказывать в признании их штрафного компонента, что внятно подтвердил СИП в одном из своих постановлений21, как и ранее КС в Постановлении № 28-П. Это вновь «двойственный» подход, оценку которому нам ещё предстоит дать.

 

§ 3. Воззрения автора

В соответствии с неоднократно изложенной в его трудах теорией интереса в субъективном прав [4; 7] автор полагает, что любое субъективное право, равно регулятивное и охранительное, по своей природе и структуре должно строго соответствовать существу того интереса, которое это право призвано выразить или защитить. В части, затронутой вопросом об отраслевом делении системы права, эта теория представляет собой лишь здесь одну из ветвей традиционного для нашей доктрины воззрения, и исходит из того, что в частном праве должны применяться только те способы регулирования, включая и меры возложения ответственности, которые выражают и защищают частные интересы. Поскольку поиски публично-правовой природы интеллектуального права автором не приветствуются постольку он не считает допустимым защиту интереса обладателя такого права при помощи мер, которые учитывали бы интерес иной, нежели интерес самого правообладателя. И если ничто в особенностях исключительных прав как вида объектов оборота не даёт повода заключить, что их нарушение должно быть свободно от экономической природы настолько, чтобы допустить юридическую ответственность вне этой экономической природы; то следуя всё той же теории интереса, мы должны будем возражать и против возложения имущественного претерпевания на нарушителя за самый факт нарушения. Если такое вменение допустить, оно было бы только публично-правовым по своей природе. Таким образом, любые частно-правовые способы защиты нарушенного исключительного права должны обеспечивать восстановление экономических благ, на которые направлен интерес, защищаемый этим правом. Любые другие цели ответственности за посягательства на интересы в интеллектуальной собственности, если законодатель видит в этих интересах достаточную для выражения в праве общественную значимость, должны реализовываться средствами публичного права22.

Теперь нам понадобится методологическая установка, которая позволит определить, что именно нам предстоит найти. Одно то, что меры ответственности за нарушение исключительного права должны обладать только восстановительной природой, ещё не может сообщить такую природу какой-либо санкции из арсенала средств защиты, известных доктрине, если эта санкция начнет применяться в частном праве. Это замечание обретает особую ценность в нашем случае, с учетом «родословной» компенсации — которая ведёт происхождение от санкции в юрисдикции, не придерживающейся отраслевого деления. Мы поэтому не будем говорить о возможном противоречии между lex lata и leх ferenda. Мы даже не имеем в виду какой бы то ни было эмпирический материал законотворчества — в конечном счёте, законодатель мог назвать что угодно «компенсацией», порождая семантическое смешение с тем, что обычно подразумевает эта категория. И отчасти именно это и произошло —как уже говорилось выше, наличие штрафного компонента в действующем институте названном этим именем, невозможно отрицать просто ввиду того, что за взыскателем зарезервирован минимальный размер санкции23. Задача должна состоять в поиске ответа на вопрос: какими признаками обладает мера ответственности в виде восстановления экономического положения лица, претерпевшего вред вследствие нарушения его исключительных прав, если эта мера не равнозначна возмещению убытков?

При такой постановке вопроса ответ находится сравнительно легко. Всё, что в этом случае отличает такую меру ответственности, т.е. взыскание компенсаций, от возмещения убытков, заключается в определении предмета восстановления. Меры эти отличны друг от друга тем, что если возмещение убытков направлено на восстановление определённой части имущества, которой истец лишился вследствие имущественного вреда и величину или физические параметры которой суд устанавливает по внутреннему убеждению на основании представленных истцом доказательств, то компенсация, применяемая как мера восстановления в случаях затруднительности определения размера вреда (напр., при нарушениях, сужающих ёмкости рынков правообладателей), связана с размером вреда лишь косвенно. Она ему соразмерна — но «соразмерность» вместе с тем означает и то, что означает и то, что если размер вреда вовсе отсутствует (что в судопроизводстве по частным спорам равнозначно неспособности истца обосновать размер вреда), то отсутствует и основание для компенсации, ибо нет коррелята для соразмерности. С учётом восстановительной специфики компенсаций они чаще всего востребованы для преодоления последствий нарушения в виде неполученных доходов и репутационного (но экономически значимого) вреда. Даже компенсация в размере двукратной стоимости права использования или контрафактного экземпляра, которая считается присущей только российскому праву [9,253], заведомо карательной мерой [23,18; 3,116; 9,255; 41], по-видимому, объявлять неверно, поскольку она может охватывать риски утраты рынка и репутации24. Впрочем, сама по себе такая схема расчёта имеет мало общего с частно-правовой санкцией и более походит на таксы, применяемые за нарушение лесного законодательства.

Разные юридические факты образуют условия применения этих разных мер ответственности — помимо общих для них факта правонарушения, вины (за известными изъятиями) и причинной связи между нарушением и последствиями, образующими область экономического восстановления. Обе являются — разновидностями видом деликтной ответственности, что вытекает, в частности, из абз. 3 п. 1 ст. 1064 и ст. 1100 ГК.

При требовании о возмещении убытков должен доказываться их размер, ибо возмещению подлежит утраченная часть имущества. При этом неспособность истца доказать размер убытков даже с разумной степенью достоверности не может повлечь отказ в требовании, если факт убытков всё же доказан (п. 5 ст. 393 ГК). Цель этой меры защиты — возмещение, а доказанный факт убытков указывает на их наличие; отказ в удовлетворении такого требования означал бы, что доказанная, пусть крайне незначительная, часть убытков осталась без возмещения. То, что объём взыскания определяется в этом случае «исходя из принципов справедливости и соразмерности ответственности допущенному нарушению», вовсе не делает из убытков компенсацию именно потому, что и в этом случае суд исходит из задачи возмещения утраченной части имущества (включая неполученные доходы), и объём возмещения должен быть равен тому, что утрачено.

При взыскании компенсаций доказываться должна соразмерность нарушению (что в сущности означает соразмерность убыткам и репутационному вреду). Если размер убытков (вреда) не доказан, то, даже доказанного факта убытков будет недостаточно для взыскания компенсации (сверх «штрафного» минимума) — ведь для того, чтобы убедиться в том, что взыскиваемая сумма удовлетворяет критерию соразмерности (а без этого компенсация как мера защиты утрачивает свою основу, то есть интерес правопритязателя), суд должен видеть коррелят — т.е. иметь некое представление о размере убытков25. Но нельзя ожидать от истца по иску о взыскании компенсаций доказывания факта причинённых убытков — ведь он и не требует взыскать убытки. Если правообладатель требует компенсацию выше минимального предела, допустим — 10 000 руб. 01 коп., и при этом ничем не подтверждает размер причинённых ему убытков, то следует считать, что у суда отсутствуют основания для взыскания компенсации в сумме 1 копейки, т.к. не доказаны обстоятельства, подтверждающие одно из условий применения компенсационной ответственности — её соразмерность: нельзя взыскать соразмерное тому, размер чего не установлен. Итак, при требовании о взыскании компенсаций доказыванию подлежат факт совершённого нарушения и обоснованию — соразмерность экономическим последствиям нарушения истребуемой суммы.

Из названных отличий между восстановительными мерами ответственности вытекает отличие в основании возникновения охранительных обязательств, в которых эти меры выражаются. Деликтное обязательство по возмещению убытков возникает при наличии четырёх известных условий — и независимо от предъявления требования о возмещении, а также судебного акта, присудившего такое возмещение. Компенсационное деликтное обязательство в твёрдой сумме — т.е. в размере, определяемом по решению суда, — без такого решения возникнуть не может. Обязательство по выплате компенсации в размере двукратной стоимости права или экземпляров (товаров) возникает с момента предъявления такого требования (но независимо от судебного решения о его удовлетворении), так как наличие альтернатив означает необходимость выбора правообладателем способа расчёта компенсаций. При этом открывшиеся после постановлений КС возможности уменьшения или отклонения требований о взыскании в том числе расчётных компенсаций в случае признания таких требований злоупотреблением правом, а также их снижения в целях обеспечения соразмерности, не меняют того, что определение их размера в общем порядке происходит без участия суда26.

Крайне важно, чтобы сохранение компенсацией восстановительной природы осознавалось судами и доктриной в наиболее частых случаях заявления такого требования — при восстановлении с её помощью неполученных доходов, в том числе вследствие лишение рыночной ёмкости, а также репутационного вреда. Лучше, чтобы соответствующие указания следовали из закона, о чём будет сказано ниже. Сомнения в восстановительной природе не должны возникать и тогда, когда есть высокая вероятность, что присуждённая компенсация будет отличаться от объёма причинённого вреда, ибо такая вероятность есть имманентное её свойство, а при компенсации вреда упомянутых видов эта вероятность становится системной. Если же закон будет прямо ориентировать суды на учёт всех экономических последствий нарушения исключительного права при компенсации вреда, то системной станет вероятность превышения этих последствий присуждаемыми компенсациями. Однако эти риски неотделимы от обсуждаемой санкции, нимало не меняя её восстановительную сущность. Наличие у гражданско-правовой ответственности этой сущности вовсе не означает, что любая её мера обязана не отклоняться в ту или другую сторону от математического эквивалента восстановления. Соответствие величины присуждаемого взыскания величине установленного имущественного претерпевания — свойство лишь возмещения убытков. В гражданском праве всегда находится место таким санкциям, которые не только не обладают указанным свойством, но напротив, по умолчанию, а в некоторых случаях и вовсе, его исключают. Неустойки, даже когда они являются зачётными, не просто не гарантируют эквивалентность взыскания имущественному претерпеванию, но в отличие от компенсаций даже не имеют коррелята соразмерности причинённому вреду27. Приведение неустойки к размеру, приличествующему категории гражданско-правовой ответственности, представляет собой задачу, требующую судебного вмешательства, причём если это договорная неустойка, применяемая к предпринимателю, — эта задача решается в режиме экстраординарности28. Естественно, ещё более узнаваемо в этом описании большинство исключительных неустоек. Если же неустойка является штрафной, то соответствие установленному претерпеванию исключается по определению. И тем не менее превышение неустойки над установленными убытками, даже когда это является её сущностным свойством, не подлежащем корректировке, вовсе не означает, что эта мера гражданско-правовой ответственности утратила связь с восстановительной природой и переродилась в меру публичную. Применяемые в частном праве штрафные неустойки, конечно, суть лишь экстраординарные случаи ответственности, но они выражают (должны выражать, если стоит задача остаться в частно-правовой парадигме) те умалённые нарушением экономические интересы кредитора, которые, по оценке законодателя, имеют мало шансов быть учтёнными при доказывании размера убытков. Широко применяемые в законодательстве о перевозке законные неустойки, многие из которых являются штрафными, а другие исключительными, направлены именно на покрытие тех рисков кредитора, о которых мы здесь говорим, оставляя в стороне вопрос о разумности определения их размера29. Вместе с тем, хотя штрафная неустойка соприродна гражданско-правовой ответственности, ей не соприродно положение, при котором такая неустойка становится основной или хотя бы обычной мерой ответственности. И уж во всяком случае — такое положение не соприродно ответственности за нарушение исключительных прав30.

После того как мы нашли пример неоднородности движения к экономическому восстановлению в неустойке, было бы своевременно дать оценку тем отнесённым нами, как и самими их авторами, к восстановительным теориям воззрениям, которые усматривают в компенсациях род законной неустойки. На суть наших расхождений укажут качества обеих санкций, названные выше: соразмерность вреду как конститутивный признак самостоятельности в ряду мер ответственности, у компенсации, и отсутствие этого свойства у неустойки. Этому подходу возражать следует не тем, что неустойка является мерой договорной ответственности, нарушение исключительного права — деликтом, а применение неустойки в деликтных обязательствах невозможно [44,28]. Прежде всего неверна исходная посылка —компенсация за нарушение исключительного права является институтом деликтного права, но может применяться и в договорных отношениях (см. предыдущий раздел). Далее, к недоговорным отношениям применение законной неустойки общими положениями об обязательствах вовсе не исключается [22,293]. Не углубляясь в теорию неустоек, это можно принять как свидетельство того, что для именования неустойкой санкции в виде установленной в законе денежной суммы, подлежащей взысканию при доказанности факта недоговорного правонарушения31, останутся только терминологические препятствия32. Не убедителен также аргумент об обеспечительной сущности неустойки [3,106] – сочетание этой сущности с санкционной в неустойке очень ситуативно [2,534] и, вовсе отсутствует в законной неустойке, которая способна быть только мерой ответственности, ибо не может учитывать интересы сторон обязательства. Причина же невозможности признания компенсации неустойкой, как мы полагаем, в том, что для её взыскания мало одного факта нарушения; необусловленность установленным размером убытков не означает необусловленность убытками и репутационным вредом. В условия применения этой санкции входит наличие убытков, а на определение её объёма влияет их размер и другие последствия нарушения; компенсация всегда должна быть им соразмерна. Тогда, когда её величина устанавливается в зависимости от стоимости нарушенного права или контрафактного товара, и заявляется в твёрдой сумме истцом и определяется решением суда. Всё это чуждо законным неустойкам; конечно, законодатель не должен забывать о восстановительной природе любой частно-правовой санкции, но о прямой корреляции с последствиями нарушения речи нет33. Вот почему неустойка, в отличие от компенсаций, устанавливается в виде определённой или определяемой суммы. Снижение её с прицелом на реальные последствия нарушения возможно, но оптика этого прицела по существу отсутствует, а для предпринимателей это снижение допускается в исключительных случаях. Отметим, что ВАС ещё в 2007 г. прямо отверг обсуждаемую интерпретацию применительно к компенсациям за нарушение прав на товарный знак, причём отличие правового режима усмотрел в том, что в делах по взысканию компенсаций «при оценке соразмерности совершенного нарушения и ответственности за это суду предоставлена возможность определения конкретной суммы компенсации в пределах, установленных законом»34. Позднее эта позиция была по существу распространена на все виды компенсаций35.

Неоднозначность указаний действующего закона и разъяснений высших судов приводит к сомнениям в том, должны ли (а если и должны — всегда ли будут фактически) все без исключения возникшие из нарушения экономические претерпевания охватываться режимом компенсационного восстановления (то есть в величине, определяемой исходя из соразмерности претерпеванию); и прежде всего, мы говорим об утраченной ёмкости рынка и репутационных потерях. Сомнение в действенности восстановительной интерпретации поддерживается также восприятием заведомо несоответствующей части компенсаций убыткам как штрафной меры превенции. Выше говорилось что эти колебания основаны на неверных, допущениях. Однако именно они побуждают законодателя сохранять публично-правовой штрафной компонент в обсуждаемой мере ответственности, а некоторые правоведы, суды и КС считают это положение оправданным. Причём предположение о необходимости такого компонента неизбежно ведёт, в ходе переосмысления условий применения новой по существу санкции, к тому, что одним из них должна выступать вина. И здесь особенно показательна позиция А.Ф. Музыки.. Предназначение штрафной компенсации (выделяемой им в виде отдельной санкции наряду с оценочной) он видит в возмещении тех самых благ, которые мы считаем подлежащими восстановлению присуждением обычной, единой компенсации36; снижение судом компенсации, определённой правообладателем, не допускается37; такое возмещение, явно для соответствия своей штрафной (здесь — публично-правовой) природе, обусловлено, по общему правилу, наличием вины38. В такого рода штрафной компенсации конвертируются все те представления о восстановительной природе частно-правовой ответственности, а также возникающие из этих представлений опасения, которые критиковались выше, а привлечение вины как условия наступления такой ответственности становится уже логически вынужденным, заданным публично-правовой природой явления шагом, и точно той же логикой искусственного разъединения единой санкции на два принципиально несовместных режима объясняется, вероятно, и тезис А.Ф. Музыки о независимости от наличия вины «оценочной компенсации»39. Итогом операции по последовательному разделению и наделению возникших новых сущностей предикатами, сообразных критериям дифференциации, становится смешение в одном, причём частно-правовом акте, двух иноприродных друг другу санкций за одно и то же противоправное посягательство, что неверно само по себе, повторяет ошибку американского законодателя, за которую он критикуется в национальной доктрине [49], а в наших условиях — ещё и преступа